 |
| Фотография автора блога |
В этом году Маша должна пойти уже в третий класс. Лето было мучительно-жарким и изнуряюще-долгим для девочки, которой пришлось провести его в квартире с обшарпанными стенами и обветшалым потолком. Мамы почти никогда не было дома: она то - была на двойных сменах на заводе, то уезжала в садовый участок, чтобы вырастить хоть какие-то собственные запасы к зиме. За Машей следил старший брат. Диме было семнадцать лет, и он предпочитал запирать сестру одну дома, а не брать на прогулки со своей компанией.
- Мааа-ма, надо мной будут все смеяться! – протестовал Дима.
Когда он возмущался, то произносил «мама» по слогам, растягивая первый слог, словно телёнок-переросток. После коротких споров с матерью, насчет времяпрепровождения (точнее возможности избежать этого) со своей младшей сестрой, и побед в этих маленьких бескровных войнах, Дима заходил в комнату, где сидела Маша, и отвешивал незаслуженный подзатыльник.
- Нечего матери жаловаться, дурёха! – резюмировал он. Дима всегда называл свою младшую сестру дурёхой, не иначе. И Маше было невдомёк, что это было таким неловким проявлением любви со стороны брата.
А Маша сидела за столом над книгами, заданными к прочтению на лето, склонив голову, и не позволяла себе заплакать. Не позволяла по крайней мере до того момента, как брат не удалялся с её территории своей гордой походкой (уж очень смахивающей на походку гусака).
Когда брат всё-таки уходил, на щеке девочки одна капля прокладывала влажную дорогу обиды.
За лето Маша поняла, что ей не светят игры во дворе с другими ребятами и прогулки на свежем воздухе. Во-первых, из-за режима работы мамы, во-вторых, из-за позиции брата, в-третьих, из-за того, что большинство ребят на лето уезжали: кто в лагеря, кто к бабушкам\дедушкам в деревню, а те, кто был из «состоятельных семей» (у которых было чрезмерное количество лишних вещей, по мнению Машиной мамы) и вовсе заграницу: к тёплым морям, непонятным словам и волшебным историям.
Сначала Маша не знала чем себя занять: она слонялась по однокомнатной квартире из кухни в комнату и обратно, через узкий коридорчик, со шкафами, забитыми «старой, но ещё вполне носибельной одеждой».
- Вдруг когда-нибудь пригодится, - говорила им мама.
И обычно пригождалась, когда что-то из Машиной повседневной одежды рвалось - вещи из шкафа оживали и превращались в заплатки, или перекраивались в совершенно новую вещь. Проблема состояла в том, что у Маши был старший брат, а не старшая сестра. Поэтому, у неё было всего одно платье, а остальное – это ушитые штаны и рубашки\кофты брата. Её брат Дима в детстве был пухленьким, за что получил в школе прозвище «Сайка». Сейчас, к семнадцати годам Дима стал высоким и худым. Возможно, это следствие нехватки еды в доме, ведь когда Маша только родилась – от них ушёл отец вместе с основным доходом, оставив в однокомнатной квартире женщину без образования, с двумя детьми и собственными долгами.
Как бы то ни было, Маша не считала, что уход папы – это её вина, хотя её старший брат долгое время пытался ей это внушить. Парень не справился с обидой на отца до сих пор и вымещал её доступным себе способом – терроризируя младшую сестру.
Маша ходила от кухни в комнату и обратно, ходила часами, а за окном, повторяя её шаги, ходило лето, с грозами, свежестью и терпкостью воздуха, с радостью лиц, потом тел и сладкой ватой в парковых зонах.
Маша проходила бы так всё лето, если бы однажды мама не вернулась домой с пакетом, который пах возможностями и новыми открытиями.
В том пакете были:
1. Два альбома для рисования: у одного было изрисовано три первых листа, у второго – вырвано с десяток страниц, оба слегка «пожеванные».
2. Набор цветных карандашей: сточенных, поломанных. Меньше всего оставалось красного карандаша. Видимо, предыдущий хозяин любил рисовать закатное солнце, или сердечки или изображал в большом количестве раненых людей.
3. Набор акварельных красок - таких же пользованных, как и набор карандашей. Только в акварельном наборе, почему-то, были совершенно не тронутыми: зелёный и синий цвет. Зато жёлтый цвет, больше походил на коричневый, из-за наличия в ячейке с краской, большого количества капель черного цвета.
С того дня Маша начала рисовать. Она часами сидела и придумывала картинку, представляла в голове сочетание красок, образы – всё до мелочей. Ведь она не могла позволить себе такой роскоши, как рисование «просто-так-ради-забавы-или-того-чтобы-просто-испачкать-страницу». Ей казалось это кощунством, учитывая количество листов в альбомах и наличия красок и карандашей. Каждый лист она изрисовывала с двух сторон. Получалось наложение картинок – листы были тонкие и просвечивали даже при свете единственной в комнате лампочки. А на солнце, вообще казалось, будто бы ты смотришь через окно, а не через изрисованный альбомный лист.
Сначала Маша пыталась рисовать то, что видит, но из-за невольного домашнего ареста, она мало что видела, а рисование натюрмортов её совершенно не привлекало. И тогда она начала рисовать вымышленные пейзажи – места, в которых она обязана побывать, когда станет взрослой. Она представляла их себе по обрывкам рассказов путешественников по радио и историй, прочитанных в книжках, которые задали к прочтению по литературе.
Так прошло лето: Маша за столом перед окном. Стол бы отгорожен подобием ширмы от остальной части комнаты. Ширма появилась после того, как Дима с Машей в один голос заявили, что они друг другу мешают вечерами. К тридцатому августа было изрисовано семнадцать альбомных страниц из шестидесяти четырех. Каждая – с двух сторон. От красного карандаша остался огрызок в три сантиметра. От зелёной и синей краски – чуть меньше трети.
Маша любила насыщенные цвета. Ей казалось, что так её рисунки выглядят натурально и что именно в таких цветах: красном, синем, зелёном должны быть те далекие страны, о которых она мечтала. На самом деле именно Цвета (а порой и света) не хватало её тюрьме – их однокомнатной квартире. Их дом был сутулым, со скрипучими полами и словно покрытый дорожной пылью – настолько серый и унылый. А ещё Маша мечтала, что через два дня, то есть первого сентября, она пойдет в школу в новом платье и с новым рюкзаком (первые два класса ей пришлось проходить с рюкзаком старшего брата, который сам до этого ходил с ним 8 лет).
Настало тридцать первое августа – день возвращения Машиной мамы из садового участка. День «подарков». День, предзнаменовавший начало учебного года – самой любимой поры в жизни девочки.
Мама приехала с подарками, только не такими, какие ожидала Маша. Подарки были только для Димы, ведь он поступил в университет и уезжал учиться в другой город. Ему были куплены новые джинсы, тканевая куртка, десяток новых носков, сумка на широком ремне и кепка с прямым козырьком – предел мечтаний всех мальчишек в подростковом возрасте.
Маше досталась стопка тетрадей, две шариковые ручки: синяя и красная, и два простых карандаша с резинкой на конце.
- А цветы? – Маша хотела спросить про платье, но поняла, что этот вопрос ранит и без того уставшую и потрепанную жизнью маму. В свои девять лет Маша была очень умной девочкой. По правде сказать – самой умной в классе. Сначала её задирали за это. Хотя скорее её задирали за то, что она выглядела хуже всех в классе, потом стали придираться к тому, что Маша знала ответы на все вопросы. Но Маша никогда не реагировала: ни на комментарии, ни на смешки одноклассников, даже когда самый сильный мальчик в классе – Паша толкнул её, выхватил и без того «убитый» рюкзак и зашвырнул его на другой конец школьного коридора. Даже тогда Маша не среагировала, по крайней мере, перед одноклассниками, по крайней мере, на их территории – в школе. Дома её щёку всё-таки разрезала капля обиды, но больше этого Маша себе не позволяла. Дети бывают жестокими. Они учатся этому у взрослых.
- А цветы? – тихо повторила Маша.
- Прости дорогая. - Мама не смотрела на Машу. – И платья нового в этом году тоже не будет. Но я починила тебе старое.
- Всё хорошо мама! Спасибо за тетрадки и ручки с карандашами. – Маша улыбнулась, но улыбка вышла грустной, словно взмах крыла одинокой птицы. – Я пойду в комнату, соберу рюкзак.
- Хорошо, дорогая. – Мама всё не могла посмотреть на Машу.
Маша сидела и рассматривала свой рисунок, на котором она изобразила маму и брата на фоне морского побережья с тонущем солнцем, будто бы кто-то под водой поймал его на крючок и упорно тащил на дно. В комнату зашёл Дима, чтобы примерить свои обновки.
Машин старший брат вертелся перед зеркалом в новой и такой модной кепке (которая, несомненно, поднимет его статус в глазах друзей и поможет составить хорошее впечатление о нём в новом городе, в который он уезжал учиться) и даже насвистывал какую-то мелодию от удовольствия, сам того не замечая.
Машин взгляд в это время падал сквозь рисунок, девочка пыталась сдержаться, чтобы назойливое желание слезы выкатиться наружу, вдруг не выдало её разочарование перед братом. На её плечо легла тяжелая рука брата, которая обычно отвешивала ей крепкие, но безболезненные подзатыльники.
- Не плохо, дурёха! Совсем не плохо…
Маша всхлипнула. «Не сдержалась! Глупая, глупая, глупая я!».
- Эй, ты это чего? – в Димин голос незаметно прокралась тревога.
Не отвечая, Маша рванула в туалет. «Сдержаться. Сдержаться! Не выдать себя! Не смей реветь, дурёха!», - про себя твердила она за трёхсекундный полёт до укрытия. Она не заметила, как назвала себя любимым словом брата.
Когда она, успокоившись, вернулась в комнату – брата уже не было, а один из её альбомов был открыт на странице с неумелым изображением красных и синих астр.
Мама позвала уже на ужин, а Димы всё не было. Когда уже совсем стемнело, он наконец-то появился. Мама с Машей увидели его в дверях: растрепанным, запыхавшимся, гордым и с охапкой белых астр.
- Дима? – мама смотрела на него с удивлением.
Маша стояла молча, и не заметила, как у неё открылся рот. Взгляд был прикован к бесконечно белому букету астр. Такому белому, словно это была новая хрустящая простыня или сладкая вата из парковой зоны. Даже листы её альбома не были такими белыми.
- Это тебе, - Дима протянул букет Маше. – Потом сделал движение рукой назад. – Погоди. - Достал одну астру и протянул её маме, а букет направил в сторону Маши.
- Точнее так: это тебе (астра маме), а это (букет весенних облаков) – тебе, моя дурёха!
Женщина и девочка приняли из рук мальчика, который только что совершил своей первый мужской поступок (зимняя драка во дворе – не считается) каждая по подарку и уже с нескрываемым восторгом смотрели то на Диму, то на чудо в своих руках.
- Но откуда? – это мама первая смогла заговорить.
Дима указал на свою голову, потом сделал жест, будто бы снимает невидимую шляпу.
- Кепка, - шепнула Маша.
- Но как же… - начала было мама, но её повзрослевший в одночасье сын, перебил её.
- Обойдусь. – Довольная улыбка упорно не слазила с лица Димы. Кажется, если бы она была нарисована, то её невозможно было бы стереть даже растворителем.
- Спасибо, - шепнула Маша. Она не могла поверить в своё счастье. Завтра она сможет подарить букет своей любимой учительнице – Алле Павловне. Алла Павловна всегда оставляла после уроков Машу у себя и разговаривала с ней, пока проверяла тетрадки до того времени, как Машу приходила забирать мама или, иногда, брат. Алла Павловна была настоящим и единственным другом у Маши в школе. И теперь она сможет подарить ей самый чудесный букет на свете!
- Не за что, сестрёнка! Дурёха ты моя! – Дима наклонился и впервые обнял свою младшую сестру. – Скажем так, это мой вам подарок за то, что вы всё это время меня обе терпели! – и снова довольная улыбка расползлась на лице мальчика, ставшего мужчиной, и играла всеми цветами радуги, словно пролитый в луже бензин, переливающийся на солнце.
В этот вечер каждый, впервые за долгие годы, засыпал с улыбкой на лице и умиротворением в сердце.
А Маше в ту ночь снилось, как она пошла в школу первого сентября, в свой третий класс: в новом красном платье, в синих ботинках и с зелёным рюкзаком (ведь это настоящие цвета) и с самым белым, самым большим и самым восхитительным букетом астр.
